СТИХИ О ВОЙНЕ И МИРЕ

(Стихи о Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.)

В бою за отчизну и смерть красна.
С родной земли умри, но не сходи.
(Русские пословицы.)

◘ Начало Великой Отечественной войны

◘ Битва за Москву

◘ Блокадный Ленинград

◘ Сталинградская битва

◘ На поле боя

◘ Перед самой Победой

◘ Вечная память

◘ Бессмертный полк

◘ Война и дети

◘ Стихи для детей к Дню Победы

◘ Стихи о мире

◘ Стихи ветерана Великой Отечественной войны

◘ Трудовой фронт

ВОЙНА И ДЕТИ

В дни войны

Глаза девчонки семилетней
Как два померкших огонька.
На детском личике заметней
Большая, тяжкая тоска.
Она молчит, о чем ни спросишь,
Пошутишь с ней, – молчит в ответ.
Как будто ей не семь, не восемь,
А много, много горьких лет.
(А. Барто)

Мужчина
Отца на фронт призвали.
И по такой причине
Я должен жить отныне,
Как следует мужчине.
Мать вечно на работе.
Квартира опустела.
Но в доме для мужчины
Всегда найдётся дело.
Полны водою вёдра.
Подметена квартира.
Посуду мыть несложно –
На ней ни капли жира.
С трёх карточек талоны
Стригут мне в гастрономе.
Кормилец и добытчик.
Мужчина. Старший в доме.
Я искренне уверен,
Что стал отцу заменой.
Но в жизни той далёкой,
Блаженной, довоенной,
Отец не занимался
Подобными делами.
Мать заменила папу.
Я помогаю маме.

(В. Берестов)

Мальчики

Уходили мальчики – на плечах шинели,
Уходили мальчики – храбро песни пели,
Отступали мальчики пыльными степями,
Умирали мальчики, где – не знали сами…
Попадали мальчики в страшные бараки,
Догоняли мальчиков лютые собаки.
Убивали мальчиков за побег на месте,
Не продали мальчики совести и чести…
Не хотели мальчики поддаваться страху,
Поднимались мальчики по свистку в атаку.
В черный дым сражений, на броне покатой
Уезжали мальчики – стиснув автоматы.
Повидали мальчики – храбрые солдаты –
Волгу – в сорок первом,
Шпрее – в сорок пятом,
Показали мальчики за четыре года,
Кто такие мальчики нашего народа.

(И. Карпов)

Детский ботинок

Занесенный в графу
С аккуратностью чисто немецкой,
Он на складе лежал
Среди обуви взрослой и детской.
Его номер по книге:
«Три тысячи двести девятый».
«Обувь детская. Ношена.
Правый ботинок. С заплатой…»
Кто чинил его? Где?
В Мелитополе? В Кракове? В Вене?
Кто носил его? Владек?
Или русская девочка Женя?..
Как попал он сюда, в этот склад,
В этот список проклятый,
Под порядковый номер
«Три тысячи двести девятый»?
Неужели другой не нашлось
В целом мире дороги,
Кроме той, по которой
Пришли эти детские ноги
В это страшное место,
Где вешали, жгли и пытали,
А потом хладнокровно
Одежду убитых считали?
Здесь на всех языках
О спасенье пытались молиться:
Чехи, греки, евреи,
Французы, австрийцы, бельгийцы.
Здесь впитала земля
Запах тлена и пролитой крови
Сотен тысяч людей
Разных наций и разных сословий…
Час расплаты пришел!
Палачей и убийц – на колени!
Суд народов идет
По кровавым следам преступлений.
Среди сотен улик –
Этот детский ботинок с заплатой.
Снятый Гитлером с жертвы
Три тысячи двести девятой.
(С. Михалков)

Десятилетний человек

Крест-накрест синие полоски
На окнах съежившихся хат.
Родные тонкие березки
Тревожно смотрят на закат.
И пес на теплом пепелище,
До глаз испачканный в золе,
Он целый день кого-то ищет
И не находит на селе…
Накинув старый зипунишко,
По огородам, без дорог,
Спешит, торопится парнишка
По солнцу – прямо на восток.
Никто в далекую дорогу
Его теплее не одел,
Никто не обнял у порога
И вслед ему не поглядел.
В нетопленной, разбитой бане
Ночь скоротавши, как зверек,
Как долго он своим дыханьем
Озябших рук согреть не мог!
Но по щеке его ни разу
Не проложила путь слеза.
Должно быть, слишком много сразу
Увидели его глаза.
Все видевший, на все готовый,
По грудь проваливаясь в снег,
Бежал к своим русоголовый
Десятилетний человек.
Он знал, что где-то недалече,
Выть может, вон за той горой,
Его, как друга, в темный вечер
Окликнет русский часовой.
И он, прижавшийся к шинели,
Родные слыша голоса,
Расскажет все, на что глядели
Его недетские глаза.

(С. Михалков)
Страшная сказка

Все переменится вокруг.
Отстроится столица.
Детей разбуженных испуг
Вовеки не простится.
Не сможет позабыться страх,
Изборождавший лица.
Сторицей должен будет враг
За это поплатиться.
Запомнится его обстрел.
Сполна зачтется время,
Когда он делал, что хотел,
Как Ирод в Вифлееме.
Настанет новый, лучший век.
Исчезнут очевидцы.
Мученья маленьких калек
Не смогут позабыться.

(Б. Пастернак, 1941 г.)
«Не» и «Ни»

Мне рассказывал смоленский
Паренек:
– В нашей школе деревенской
Шел урок.
Проходили мы частицы
«Не» и «ни».
А в селе стояли фрицы
В эти дни.
Обобрали наши школы
И дома.
Наша школа стала голой,
Как тюрьма.
Из ворот избы соседской
Угловой
К нам в окно глядел немецкий
Часовой.
И сказал учитель: «Фразу
Дайте мне,
Чтобы в ней встречались сразу
«Ни» и «не».»
Мы взглянули на солдата
У ворот
И сказали: «От расплаты
НИ один фашист проклятый
НЕ уйдет!»
(С. Маршак)

Война

В классе очень холодно,
На перо дышу,
Опускаю голову
И пишу, пишу.
Первое склонение —
Женский род на «а»,
Сразу, без сомнения,
Вывожу — «война».
Что всего существенней
Нынче для страны?
В падеже родительном:
Нет — чего?— «войны».
А за словом воющим —
Мама умерла…
И далекий бой еще,
Чтобы я жила.
Шлю «войне» проклятия,
Помню лишь «войну»…
Может, для примера мне
Выбрать «тишину»?
Но «войною» меряем
Нынче жизнь и смерть,
Получу «отлично» я —
Это тоже месть…
О «войне» тот горестный,
Гордый тот урок,
И его запомнила
Я на вечный срок.

(Людмила Миланич)

Урок истории

Еще война гудит невдалеке,

Ночами затемняется весь город,

Находим автомат на чердаке,

На переменах поджигаем порох.

Семейные добытчики, гонцы,

В очередях намёрзшиеся вдоволь,

За партами сидели огольцы

И слушатели сновидений вдоволь.

На стенах блики весело дрожат:

Свеча и сумеречная отрада.

И, слава богу, отменён диктант.

Нет электричества — ну и не надо!

Сегодня мир смешается слегка,

Растут его таинственные тени…

Вы берегли высокие слова

Для этих полусказочных мгновений:

— Текла Непрядва в Дон, и тыщу лет

Никто не знал, что есть река такая…

На поле умирает Пересвет,

И отступает конница Мамая.

(Э. Портнягин)

Майор привез мальчишку на лафете…

Майор привез мальчишку на лафете.
Погибла мать. Сын не простился с ней.
За десять лет на том и этом свете
Ему зачтутся эти десять дней.
Его везли из крепости, из Бреста.
Был исцарапан пулями лафет.
Отцу казалось, что надежней места
Отныне в мире для ребенка нет.
Отец был ранен, и разбита пушка.
Привязанный к щиту, чтоб не упал,
Прижав к груди заснувшую игрушку,
Седой мальчишка на лафете спал.
Мы шли ему навстречу из России.
Проснувшись, он махал войскам рукой…
Ты говоришь, что есть еще другие,
Что я там был и мне пора домой…
Ты это горе знаешь понаслышке,
А нам оно оборвало сердца.
Кто раз увидел этого мальчишку,
Домой прийти не сможет до конца.
Я должен видеть теми же глазами,
Которыми я плакал там, в пыли,
Как тот мальчишка возвратится с нами
И поцелует горсть своей земли.
За все, чем мы с тобою дорожили,
Призвал нас к бою воинский закон.
Теперь мой дом не там, где прежде жили,
А там, где отнят у мальчишки он.
(К. Симонов)

В пилотке мальчик босоногий
В пилотке мальчик босоногий
С худым заплечным узелком
Привал устроил на дороге,
Чтоб закусить сухим пайком.
Горбушка хлеба, две картошки –
Всему суровый вес и счет.
И, как большой, с ладони крошки
С великой бережностью – в рот.
Стремглав попутные машины
Проносят пыльные борта.
Глядит, задумался мужчина.
– Сынок, должно быть сирота?
И на лице, в глазах, похоже, –
Досады давнишняя тень.
Любой и каждый всё про то же,
И как им спрашивать не лень.
В лицо тебе серьезно глядя,
Еще он медлит рот открыть.
– Ну, сирота. – И тотчас: – Дядя,
Ты лучше дал бы докурить.

(А. Твардовский)

Мне не забыть
Приехал издалёка я,
Приехал я с войны…
Теперь учусь на токаря,
Нам токари нужны.
Теперь стою я
За станком
И вспоминаю мать,
Она звала меня
Сынком
И тёплым,
Клетчатым платком
Любила укрывать.

Мне не забыть,
Как мать вели,
Я слышал крик её
Вдали…
Братишка был
Ещё живой,
Он бился,
Звал отца,
Штыком
Фашистский часовой
Столкнул его
С крыльца.

Мне не забыть,
Как мать вели,
Мелькнул платок её
Вдали…
(А. Барто)

Вернулся…

Мы папу не видели
Очень давно,
С тех пор
Как на улицах
Стало темно…

Маме работать
Вечернюю смену,
Мама ушла,
Поручила мне Лену.
Мы с Ленкой одни
Остаемся в квартире.
Вдруг входит военный
В зеленом мундире.
— К кому вы пришли? —
Я спросил у майора.—
Мама с работы
Вернется не скоро.
Вдруг — я смотрю —
Он бросается к Ленке,
Поднял ее,
Посадил на коленки.
Он и меня тормошит
Без конца:
— Что ж ты, сынок,
Не узнАешь отца?

Я майора обнимаю,
Ничего не понимаю:
— Вы на папу не похожи!
Посмотрите — он моложе! —
Вынул я портрет из шкапа —
Посмотрите — вот мой папа!
Он смеется надо мной:
— Ах ты, Петька, мой родной!

Потом он как начал
Подкидывать Ленку —
Я испугался:
Ударит об стенку.
(А. Барто)

Мальчик из села Поповки
Среди сугробов и воронок
В селе, разрушенном дотла,
Стоит, зажмурившись ребёнок –
Последний гражданин села.
Испуганный котёнок белый,
Обломок печки и трубы –
И это всё, что уцелело
От прежней жизни и избы.
Стоит белоголовый Петя
И плачет, как старик без слёз,
Три года прожил он на свете,
А что узнал и перенёс.
При нём избу его спалили,
Угнали маму со двора,
И в наспех вырытой могиле
Лежит убитая сестра.
Не выпускай, боец, винтовки,
Пока не отомстишь врагу
За кровь, пролитую в Поповке,
И за ребёнка на снегу.

(С. Маршак)

В блокадных днях мы так и не узнали…
В блокадных днях
Мы так и не узнали:
Меж юностью и детством
Где черта?
Нам в сорок третьем
Выдали медали,
И только в сорок пятом —
Паспорта.
И в этом нет беды…
Но взрослым людям,
Уже прожившим многие года,
Вдруг страшно оттого,
Что мы не будем
Ни старше, ни взрослее,
Чем тогда…

(Ю. Воронов)

Мальчик из блокады

От голода не мог и плакать громко,
Ты этого не помнишь ничего,
Полуживым нашли тебя в обломках
Девчата из дружины ПВО.
И кто-то крикнул: «Девочки, возьмёмте!»
И кто-то поднял бережно с земли.
Вложили в руку хлеба чёрствый ломтик,
Закутали и в роту принесли.
Чуть поворчав на выдумку такую,
Их командир, хоть был он очень строг,
Тебя вписал солдатом в строевую,
Как говорят, на котловой паёк.
А девушки, придя со смены прямо,
Садились, окружив твою кровать,
И ты вновь обретённым словом «мама»
Ещё не знал, кого из них назвать.

(И. Ринк)

Мечты блокадного мальчишки
На окнах – надоевшие кресты…
И сутки не смолкает канонада,
А светлые мальчишечьи мечты
Ведут меня по дедовому саду.
Так хочется дотронуться рукой
До яблочной прозрачно-спелой кожи,
Увидеть вновь улыбки и покой
На лицах торопящихся прохожих!
Так хочется, чтоб мамочка моя,
Как прежде, заразительно смеялась,
Израненная взрывами земля
В цветочных росах снова искупалась!
Бумажным лёгким змеем с ветерком
Умчаться ввысь распахнутого неба.
И съесть – взахлёб!
До крошки!
Целиком!
Буханку вкусно пахнущего хлеба!

(Сон Светлана ■)

Дети в Освенциме
Мужчины мучили детей.
Умно. Намеренно. Умело.
Творили будничное дело,
Трудились – мучили детей.
И это каждый день опять:
Кляня, ругаясь без причины…
А детям было не понять,
Чего хотят от них мужчины.
За что – обидные слова,
Побои, голод, псов рычанье?
И дети думали сперва,
Что это за непослушанье.
Они представить не могли
Того, что было всем открыто:
По древней логике земли,
От взрослых дети ждут защиты.
А дни всё шли, как смерть страшны,
И дети стали образцовы.
Но их всё били.
Так же.
Снова.
И не снимали с них вины.
Они хватались за людей.
Они молили. И любили.
Но у мужчин «идеи» были,
Мужчины мучили детей.
Я жив. Дышу. Люблю людей.
Но жизнь бывает мне постыла,
Как только вспомню: это – было!
Мужчины мучили детей!
(Наум Коржавин)

Они с детьми погнали матерей…

Они с детьми погнали матерей
И яму рыть заставили, а сами
Они стояли, кучка дикарей,
И хриплыми смеялись голосами.
У края бездны выстроили в ряд
Бессильных женщин, худеньких ребят…
Нет, этого я не забуду дня,
Я не забуду никогда, вовеки!
Я видел: плакали, как дети, реки,
И в ярости рыдала мать-земля…
Я слышал: мощный дуб свалился вдруг,
Он падал, издавая вздох тяжелый.
Детей внезапно охватил испуг, –
Прижались к матерям, цепляясь за подолы.
И выстрела раздался резкий звук…
– Я, мама, жить хочу. Не надо, мама…
(Муса Джалиль)

Кукла
Много нынче в памяти потухло,
а живет безделица, пустяк:
девочкой потерянная кукла
на железных скрещенных путях.
Над платформой пар от паровозов
низко плыл, в равнину уходя…
Теплый дождь шушукался в березах,
но никто не замечал дождя.
Эшелоны шли тогда к востоку,
молча шли, без света и воды,
полные внезапной и жестокой,
горькой человеческой беды.
Девочка кричала и просила
и рвалась из материнских рук,—
показалась ей такой красивой
и желанной эта кукла вдруг.
Но никто не подал ей игрушки,
и толпа, к посадке торопясь,
куклу затоптала у теплушки
в жидкую струящуюся грязь.
Маленькая смерти не поверит,
и разлуки не поймет она…
Так хоть этой крохотной потерей
дотянулась до нее война.
Некуда от странной мысли деться:
это не игрушка, не пустяк,—
это, может быть, обломок детства
на железных скрещенных путях.
(В. Тушнова, 1943)
Тихвин, 14 октября 1941 года
Они были уже далеко от блокады –
Вывозимые в тыл ленинградские дети.
Где-то там, позади артобстрелов раскаты,
Вой сирен, стук зениток в прожекторном свете,
Надоевшие бомбоубежищ подвалы,
Затемненных домов неживые громады,
Шёпот мам на тревожном перроне вокзала:
«Будет всё хорошо, и бояться не надо!…»
А потом путь по Ладоге, штормом объятой,
Волны, словно таран, били в баржи с разгона.
Наконец, твёрдый берег – уже за блокадой!
И опять пересадка, и снова в вагоны.
Они были уже далеко от блокады,
Всё спокойней дышалось спасаемым детям,
И стучали колёса: «Бояться не надо!
Бояться не надо! Мы едем! Мы едем!»
Поезд встал, отдуваясь, на станции Тихвин.
Паровоз отцепился, поехал пить воду.
Всё вокруг, как во сне, было мирным и тихим…
Только вдруг крик протяжный за окнами: «Воздух!»
«Что случилось?» – «Налёт. Выходите быстрее!..» –
«Как налёт? Но ведь мы же далёко от фронта…» –
«Выводите детей из вагонов скорее!..»
А фашист уже груз сыпанул с разворота.
И опять свист и вой души детские рвали,
Словно дома, в кошмарной тревог круговерти.
Но сейчас дети были не в прочном подвале,
А совсем беззащитны, открыты для смерти.
Взрывы встали стеной в стороне, за домами.
Радость робко прорвалась сквозь страх: «Мимо! Мимо!»
И душа вновь припала к надежде, как к маме –
Ведь она где-то рядом, неслышно, незримо…
А над станцией снова свистит, воет, давит,
Бомбы к детям всё ближе, не зная пощады.
Они рвутся уже прямо в детском составе.
«Мама!.. Ты говорила: бояться не надо!..»
Есть на тихвинском кладбище, старом, зелёном,
Место памяти павших героев сражений.
Здесь в дни воинской славы склоняются знамёна,
Рвёт минуту молчанья салют оружейный.
А в другой стороне в скромной братской могиле
Спят погибшие здесь ленинградские дети.
И цветы говорят, что о них не забыли,
Что мы плачем о них даже в новом столетье.
Помолчим возле них, стиснув зубы упрямо,
Перечтём вновь и вновь скорбный текст обелиска,
И почудятся вдруг голоса: «Мама! Мама!
Приезжай, забери нас отсюда! Мы близко!..»
(А. Молчанов)
Баллада о кукле
Груз драгоценный баржа принимала –
Дети блокады садились в неё.
Лица недетские цвета крахмала,
В сердце горе своё.
Девочка куклу к груди прижимала.
Старый буксир отошёл от причала,
К дальней Кобоне баржу потянул.
Ладога нежно детишек качала,
Спрятав на время большую волну.
Девочка, куклу обняв, задремала.
Чёрная тень по воде пробежала,
Два «Мессершмита» сорвались в пике.
Бомбы, оскалив взрывателей жала,
Злобно завыли в смертельном броске.
Девочка куклу сильнее прижала…
Взрывом баржу разорвало и смяло.
Ладога вдруг распахнулась до дна
И поглотила и старых, и малых.
Выплыла только лишь кукла одна,
Та, что девчурка к груди прижимала…
Ветер минувшего память колышет,
В странных виденьях тревожит во сне.
Сняться мне часто большие глазища
Тех, кто остался на ладожском дне.
Снится, как в тёмной, сырой глубине
Девочка куклу уплывшую ищет.
(А. Молчанов)
Памяти ленинградских детей, погибших на станции Лычково
Есть места на земле, чьи названия, словно оковы,
Держат в памяти то, что осталось в печальной дали.
Вот таким местом скорби и братства нам стало Лычково –
Небольшое село на краю новгородской земли.
Здесь в июльский безоблачный день сорок первого года
Враг, нагрянув с небес, разбомбил пассажирский состав –
Целый поезд детей Ленинграда, двенадцать вагонов,
Тех, что город хотел уберечь в этих тихих местах.
Кто же мог в Ленинграде в тревожном июне представить,
Что фашисты так быстро окажутся в той стороне,
Что детей отправляют не в тыл, а навстречу войне,
И над их поездами нависнут машины с крестами?..
Им в прицел было видно, что там не солдаты, не пушки,
только дети бегут от вагонов – десятки детей!..
Но пилоты спокойно и точно бомбили теплушки,
Ухмыляясь злорадной арийской усмешкой своей.
И метались по станции в страхе мальчишки, девчонки,
И зловеще чернели над ними на крыльях кресты,
И мелькали средь пламени платьица и рубашонки,
И кровавились детскою плотью земля и кусты.
Глохли крики и плач в рёве, грохоте, «юнкерсов» гуде,
Кто-то, сам погибая, пытался другого спасти…
Мы трагедию эту во веки не забудем.
И фашистских пилотов-убийц никогда не простим.
Разве можно забыть, как детей по частям собирали,
Чтобы в братской могиле, как павших солдат, схоронить?
как над ними, не стыдясь, и мужчины рыдали
И клялись отомстить… Разве можно всё это простить!
На Руси нету горя чужого, беды постороннее,
И беду ленинградцев лычковцы считали своей.
Да кого же убийство детей беззащитных не тронет?
Нету боли страшнее, чем видеть страданья детей.
Вечным сном спять в Лычкове на кладбище
в скромной могиле
Ленинградские дети – далёко от дома и мам.
Но лычковские женщины им матерей заменили.
Отдавая заботы тепло их остывшим телам,
Убирая могилу невинных страдальцев цветами,
Горько плача над ними в дни скорби и славы страны
И храня всем селом дорогую и горькую память
О совсем незнакомых, безвестных, но всё же родных.
И воздвигли в Лычкове на площади, возле вокзала,
Скорбный памятник детям, погибшим в проклятой войне:
Перед рваною глыбою – девочка,
словно средь взрывов, в огне,
В смертном ужасе к сердцу дрожащую руку прижала…
(Говорят, при отливе её капля бронзы слезой побежала
И осталась на левой щеке – до скончания дней.)
А по рельсам бегут поезда. Остановка – Лычково.
пассажиры спешат поглядеть монумент, расспросить,
Врезать в сердце своё страшной повести каждое слово,
Чтобы лычковскую боль все страной не забыть, не простить
(А. Молчанов)
Цветок жизни

По Дороге Жизни – сглаженной, спрямлённой,
Залитой асфальтом — мчит машин поток.
Слева, на кургане, к солнцу устремлённый
Их встречает белый каменный Цветок.
Памятью нетленной о блокадных детях
На земле священной он навек взращен,
И к сердцам горячим всех детей на свете
Он призывом к Дружбе, к Миру обращён.
Тормозни, водитель! Задержитесь, люди!
Подойдите ближе, головы склоня.
Вспомните о тех, кто взрослыми не будет,
Тех, кто детским сердцем город заслонял.
У Дороги Жизни шепчутся берёзы,
Седины лохматит дерзкий ветерок.
Не стыдитесь, люди, и не прячьте слезы,
Плачет вместе с вами каменный Цветок.
Сколько их погибло – юных ленинградцев?
Сколько не услышит грома мирных гроз?
Мы сжимаем зубы, чтоб не разрыдаться.
Чтобы всех оплакать, нам не хватит слёз.
Их похоронили в братские могилы.
Был обряд блокадный, как война, жесток.
И цветов тогда мы им не приносили.
Пусть теперь в их память здесь цветёт Цветок.
Он пророс сквозь камни, что сильней столетий,
Поднял выше леса белый лепесток.
Всей земле Российской, всей земной планете
Виден этот белый каменный Цветок.
(А. Молчанов)
Памяти 13 миллионов детей, погибших во Второй мировой войне
Тринадцать миллионов детских жизней
Сгорело в адском пламени войны.
Их смех фонтанов радости не брызнет
На мирное цветение весны.
Мечты их не взлетят волшебной стаей
Над взрослыми серьезными людьми,
И в чём-то человечество отстанет,
И в чём-то обеднеет целый мир.
Тех, кто горшки из глины обжигают,
Хлеба растят и строят города,
Кто землю по-хозяйски обживают
Для жизни, счастья, мира и труда.
Без них Европа сразу постарела,
На много поколений недород
И грусть с надеждой, как в лесу горелом:
Когда ж подлесок новый станет в рост?
Им скорбный монумент воздвигнут в Польше,
А в Ленинграде – каменный Цветок,
Чтоб в памяти людей остался дольше
Прошедших войн трагический итог.
Тринадцать миллионов детских жизней —
Кровавый след коричневой чумы.
Их мертвые глазёнки с укоризной
Глядят нам в душу из могильной тьмы,
Из пепла Бухенвальда и Хатыни,
Из бликов пискаревского огня:
«Неужто память жгучая остынет?
Неужто люди мир не сохранят?»
Их губы запеклись в последнем крике,
В предсмертном зове милых мам своих…
О, матери стран малых и великих!
Услышьте их и помните о них!
(А. Молчанов)
Стихи о почтальонке
Ей пятнадцати нет. Девчонка.
Невысока и очень худа.
Письмоносица, почтальонка,
По прозванию Нюрка-беда.
В зной и в слякоть, в метель со стужей
С сумкой кожаной наперевес
Разнести Нюрке почту нужно
По пяти деревенькам окрест.
Дома двое младших братишек,
Мать болеет почти уж год.
Слава Богу, отец с фронта пишет –
Ждут и верят, что он придет.
Он придет, и все будет как прежде,
Как в далеком-далеком вчера.
Не лиши только, Боже, надежды…
И опять на работу пора.
Ребятишкам – картошка в печке,
Ей с утра – с сумкой наперевес.
А что впроголодь…Бегать легче
По пяти деревенькам окрест.
В деревнях – старики да дети,
Бабы – в поле, то сеют, то жнут.
Почтальонку вдали приметят
И с сердечной тревогой ждут.
Треугольник – живой! Удача!
Коли серый казенный конверт –
Замолчат, закричат, заплачут…
И померкнет в глазах белый свет…
Защемит у девчонки сердчишко
От людского горя и бед…
Тяжела эта сумка слишком,
Если там от беды привет.
Вести черные – похоронки,
Горя горького череда.
Письмоносице, почтальонке
Без вины дали имя – Беда.
Малолетка еще, девчонка –
Только в косах полно седины.
Письмоносица, почтальонка,
Разносящая вести с войны.
(Т. Черновская)

Василий Васильевич

В великой русской кузнице за каменной горой
Стоит, гудит, работает заводик номерной.
Туда Василь Васильевич приходит чуть заря
И весело командует: «За дело, токаря!

За горы за Уральские молва о нем идет,
А он себе работает и бровью не ведет.
Во всем Урале токаря, пожалуй, лучше нет.
Привет, Василь Васильевич, примите наш привет!

С глазами светло-синими, с кудрявой головой
Работает, старается гвардеец тыловой.
Фотографы газетные бегут его снимать.
Никто Василь Васильича не может обогнать.
В минуту получается готовая деталь,
На грудь ему повешена отличия медаль.
Девчата им любуются, подходят и молчат,
А он и не оглянется, не смотрит на девчат.
За горы за Уральские молва о нем идет,
А он себе работает и бровью не ведет.
Василию Васильичу всего тринадцать лет.
Привет, Василь Васильевич, примите наш привет!

(Б. Ласкин, 1944)

Солдатские прачки
Вы с нами делили
Нелёгкие
Будни похода,
Солдатские прачки
Весны сорок пятого года.
Вчерашние школьницы,
Мамины дочки,
Давно ль
Полоскали вы
Куклам платочки?
А здесь, у корыт,
Во дворе госпитальном
Своими ручонками
В мыле стиральном
До ссадин больных
На изъеденной коже
Смываете
С жёсткой солдатской
Одёжи
Кровавую потную
Глину
Большого похода,
Солдатские прачки
Весны сорок пятого года.
Вот вы предо мною
Устало стоите.
Вздымается
Дымная пена
В корыте…
А первое
Мирное
Синее небо —
Такое забудешь едва ли,
Не ваши ли руки
Его постирали?
(Н. Доризо)

Моя сестра
Была обыкновенная
Она ещё вчера.
Теперь сестра военная,
Военная сестра.
Сестре на складе выдали
Большие сапоги.
В один сапог — мы видели —
Влезают две ноги.
Нога мала, — смущённые
На складе говорят.
И выдали суконную
Шинель до самых пят.
Ей все шинели мерили,
Но меньше так и нет.
И там сестре не верили,
Что ей семнадцать лет.
У ней косичка белая
Вчера ещё была.
Моя сестрёнка — смелая,
Хоть ростом так мала.
Когда летал над крышами,
Над нашим домом враг —
Она всегда с мальчишками
Влезала на чердак.
Шумел пожар над городом,
Дрожал огромный дом.
Она стояла гордая
С пожарным рукавом.
В дымящие развалины
Влетала, как стрела,
Откапывала раненых,
В укрытие несла.
Теперь сестра учёная,
Военная сестра,
На ней шинель с погонами,
Сестре на фронт пора.
Она в подарок платьице
Своё мне отдала.
У мамы слёзы катятся:
— Уж больно ты мала!
А сердце-то, как правило,
По маленьким болит. —
Сестра ремни поправила
И тихо говорит:
— Что голову повесила?
Я, мама, на посту —
И добавляет весело: —
На фронте подрасту!
(З. Александрова)
(Из «Мурзилки» военных лет.)

Спою тебе, родной
Синеглазая девчонка
Девяти неполных лет…
Льётся песня нежно, звонко
На больничный белый цвет.
И под звуков переливы
Чьи-то братья и отцы
Вспоминают дом счастливый,
Просят спеть ещё бойцы.
«Я спою, — в ответ девчонка, —
Низко голову склонив,
— Вот, пришла нам похоронка…
Но я верю: папа жив!
Может, кто из вас случайно
Папу где-нибудь встречал?
Где-то там, в сторонке дальней,
Вместе с папой воевал?»
И как будто виноваты
В том, что живы до сих пор,
Вдруг отводят все солдаты
От девчонки малой взор.
Проглотив слезу украдкой,
Вновь поёт до хрипотцы,
И, по-взрослому, солдаткой
Кличут девочку бойцы.
Бесконечно петь готова
Песни раненым она,
Но при этом спросит снова,
А в ответ лишь тишина.
И однажды, как награда,
Весь изранен, но живой,
Папа, милый! Вот он, рядом!
«Я спою тебе, родной!»

(Л. Шмидт)

Первая любовь

Мир отрочества угловатого.
Полгода с лишним до войны,
Два наших парня из девятого
В девчонку были влюблены.
Любовь бывает не у всякого,
Но первая любовь – у всех.
И оба парня одинаково
Рассчитывали на успех.
Но тут запели трубы грозные,
Зовя сынов родной земли.
И встали мальчики серьезные,
И в первый бой они ушли.
Она ждала их, красна девица,
Ждала двоих, не одного.
А каждый верил и надеялся,
А каждый думал, что его.
И каждый ждал: душой согреть его
Уже готовится она.
Но вышла девушка за третьего,
Едва окончилась война.
Косицы светлые острижены,
И от былого – ни следа…
Ах, если бы ребята выжили,
Все б это было не беда.

(К. Ваншенкин)

Губы

Я помню те усталые вагоны.
Военный быт – до мелких мелочей…
На мальчике несмятые погоны
И гулы самых искренних речей.

И губы – ученические губы…
Так чист был их нетронутый овал.
Ни в роще, ни в подъезде, ни у клуба
Девчонок он ещё не целовал.

И время ни одной чертой упрямой
Не тронуло ещё его лица.
И знал он в жизни только губы мамы
Да – реже – губы жёсткие отца.

Звучала клятва…
Ветром доносило.
Окопный запах – им весь мир пропах…
И первая накапливалась сила
В мальчишеских доверчивых губах.

Их обожгло не поцелуем горьким.
Не сладким поцелуем в час луны.
А огоньком моршанским от махорки,
Полученной с ладони старшины.

Предвоенный вальс

Тебя я на вечере школьном
Случайно на танец позвал,
И дрогнуло сердце невольно,
Лишь взгляд твой мельком увидал.
Тогда не хватило нам ночи –
Меня ты смогла так увлечь,
Что видел лишь ясные очи,
Да слышал лишь милую речь.
Казалось, что счастье навечно
Здесь наши сроднило сердца,
И было так вместе беспечно,
Не зная судьбы до конца.
Вдруг гул самолетов и взрывы
Порвали в момент тишину.
По первому фронта призыву
Ушел воевать на войну.
И кончилось мирное лето,
Все было в руинах вокруг.
Война отлучила нас слепо
От дома, родных и подруг.
Снаряды летели взрываясь,
Ждала смерть на каждом шагу.
Но школьный наш вальс вспоминая,
Все яростней бил по врагу.
Тебя я на вечере школьном
Случайно на танец позвал,
И дрогнуло сердце невольно
Лишь взгляд твой мельком увидал.

(Н. Стах ■)

Телогрейка
Отца телогрейка
Висит в коридоре.
И пахнет и потом она и смолой.
Отец в ней работал,
Ходил он на стройку.
Не взял на войну
Телогрейку с собой.
И сын каждый раз
В коридор выбегая,
Всё нюхал её,
Прижимая к лицу.
И тихо шептал:
– Возвращайся скорее!
Вот так помогал он себе и отцу.
Её не давал никому надевать он.
И так провисела она всю войну.
И нюхал сынок её,
Будто молился;
– Я папу дождусь!
Да, я папу верну!
И вот наступила она – та Победа,
В которую верили все до конца.
И мальчик дождался!
И папа вернулся!
И папу он обнял и
Встретил отца!
А всё потому, что была
Телогрейка, которая
Столько давала тепла.
Хотите, вы верьте,
Хотите, не верьте –
Но папе вернуться
Она помогла!!!

(Т. Шапиро)

Бабушкина сказка
– Расскажи мне, бабушка, сказку перед сном.
Как висят оладушки в облаке мучном.
Как за партой слушала Пушкина стихи
и картошку кушала вместо шелухи.
Как на Невском лампочки зажигал фокстрот,
и без хлебной карточки не урчал живот.
Про дома с балконами, про речной трамвай,
с красными знаменами светлый Первомай.
Как шинель кадетскую батя получил,
За страну советскую дед фашистов бил.
Про покос с испариной, солнышки-блины,
С тихой песней маминой мир, где нет войны.
– Потерпи, родимая, кончится война.
Мы ж непобедимая, гордая страна.
В ночь убежищ каменных брызнет солнца свет,
ты цветов для раненых соберешь букет.
(Н. Болтачева ■)

Рожденным 22 июня 41 года
Уж семь десятков лет живут
Те, кто рожден был утром грозным.
Рассветы мирные встают,
А память вызывает слезы.
Все рухнуло в тот сонный миг.
И ад ворвался на рассвете.
Был первый бой… И первый крик!
Пришла война! Родились дети!
И вам пришлось все годы жить
Под знаком скорби и печали.
Не в силах матери забыть,
Как вы от голода молчали…
А вы росли вместе с войной.
Иного мира вы не знали.
Кусочек сахара с водой –
Пределом ваших был мечтаний.
Но вот окончилась война!
И ты недоуменно, строго
Смотрел, как мама обняла
Солдата с плачем у порога.
А он, колючий и чужой,
Тебя, подбрасывая в небо,
Кричал: «Сынок! Сынок родной!
Ах, как давно я дома не был!»
(Н. Веденяпина ■)

Валентин Кривцун

О Валентине Леонидовиче рассказывает его друг Александр Шальнов из Оренбурга: «У нас в депо Валентин, первоклассный машинист, играл на многих инструментах и писал стихи. У него вышло три книжки, но сегодня их не найти. Молодые о Валентине и не знают. А нам своими силами уже не издать его стихи. Не то время…»

Прерванный вальс

Нам вальс выпускной не пришлось
танцевать,
И в платьях нарядных девчат целовать.
Отцы, уходя в боевые полки,
На нас, пацанов, оставляли станки.

Хоть в ссадинах руки и ныла спина,
Но нам говорила спасибо страна.
Мы этим гордились у всех на виду,
Так было тогда, в сорок пятом году.

Вечерняя школа, последний урок,
Распахнуты двери широких дорог,
И снова так пахнет далекой весной:
Давай дотанцуем наш вальс выпускной!

Нина Ечмаева

Вот что пишет нам Харитина Красильникова из города Павлово Нижегородской области: «Мы с Ниной и нашей подругой Альбиной стали «поэтами» еще в школе, в девятом классе. Писали мы мальчишкам мужской школы. Обучение ведь после войны было раздельное. У нас был свой почтальон — учитель черчения и рисования Мирон Иванович. Мальчишки тоже нам писали. Левый карман Мирона Ивановича был их, правый — наш. Иногда нам хотелось похулиганить и мы им писали: «В каком году — рассчитывай, в какой земле — угадывай, на столбовой дороженьке сошлись семь дураков…» Мальчишки отвечали уважительно, они нас любили, да и мы их. После школы мы все трое поступили в Горьковский иняз. Альбина уехала в Минск и стала профессором. Я осталась в Павлове и 32 года проработала в школе. А Нина нашла себя в поэзии. Волею судьбы оказалась в далекой восточной стране. Недавно Альбина позвонила мне и сказала, что наша Нина в больнице с инсультом…»

Батальоны

В котел батальон боевой угодил —
Ошибка в расчеты вкралась.
Противник бомбежкой
как крышкой накрыл,
В живых никого не осталось…

Пришло донесение в штаб: город взят,
В тяжелом бою — не случайно,
А сколько при штурме убито солдат —
Ни слова. Военная тайна.

С тех пор, с той войны все годы подряд
Неизменно в начале лета
По площади Красной
проходит парад:
Победа, победа, победа!

Бьют барабаны и трубы трубят,
Победные реют знамена…
В холодной земле
победители спят,
Тут и там, там и тут — батальоны.

И если бы чудо, и каждый солдат
Поднялся бы вдруг из могилы,
Чтоб прибыть на этот
победный парад,
И ста площадей не хватило б.

Венера Комарова

«Здравствуйте! Мои стихи рождались без мук, поэтому, наверное, несовершенны. Мой муж любил мои стихи, хотел издать небольшой сборник, но не успел… Сейчас я плохо вижу и плохо пишу, а компьютером, извините, не владею. Живу в станице Раевская близ Новороссийска».

На тыловом островке

…Влюблялись на танцах в плену патефона,
Женились под звуки аккордеона,
Искали себя далеко от пенатов,
Сзывались ударом сердечных набатов.

Солдат без сознанья везли в лазареты,
Добавив на холмик могил имена,
И вместе всё ждали и ждали ответа —
Когда, наконец, прекратится война?

И в майское утро, внезапно нахлынув,
Затмив раскалившийся солнечный диск,
Победное знамя на плечи накинув,
Восторг покатился, как оползень, вниз.

И не было слез, сухо на сердце было,
Но все ликовало, стучало внутри,
И море людское от счастья зыбилось,
Кудряшки смешав, седину, костыли…

И с этой минуты, убрав похоронки,
Глядели на тракт. Выходя на крыльцо,
Всё ждали и ждут у заезженной кромки
В надежде увидеть родное лицо.

Станислав Волков

Пишет Тамара Филатова: «Станислав Волков родился в Москве. Во время войны жил у бабушки в селе Федоровское Владимирской области. Закончил Киевское военное училище связи, Львовское военно-политическое. Руководил гарнизонными клубами, домами офицеров на Курилах, на Камчатке, в Хабаровском и Приморском краях. Песни на его стихи исполнял ансамбль Александрова, певцы Владимир Трошин и Олег Ухналев и Александра Стрельченко…»

Печник

От босоногой конницы
Нет спасу лопухам.
От старой сельской звонницы
Мы мчались по ярам.

И были только «красными»
На прутьях седоки.
Мы побеждали разные
Фашистские полки.

«За Родину! Любимую! —
Наш эскадрон кричал. —
За конюха Любимова!»
Что под Варшавой пал.

А где-то на неметчине
Угас последний бой.
И воин покалеченный
Теперь спешил домой.

«Айда скорей к правлению», —
Мне крикнул Вовка-брат.
Летела весть селением:
Пришел с войны солдат!

Он на крыльце правления
Стоял могуч, как кряж.
Твердила бабка Ксения:
«Печник вернулся наш».

«Ко мне заходь, Илюшенька.
Уж больно печь дымит…»
«Ко мне кормилец-душенька.
Уже и стол накрыт…»

В его ресницах-лучиках
Блеснула вдруг роса,
И по щеке излучиной
Скатилася слеза.

Шинель сползла с солдатских плеч,
Накинута едва.
От глаз людских чего беречь
Пустые рукава.

Геннадий Ястребцов

Родился 11 мая 1939 года в Москве.

Журналист. Работал в «Правде», «Труде» и других периодических изданиях.

Стихи пишет со школьных лет.

Своим литературным крестным отцом считает Константина Ваншенкина, который еще в 1961 году заметил и похвалил стихи молодого автора.

Наш двор

Мы были юными, когда
Скакал Чапаев к нам с экрана,
И чистою была вода —
Ее мы пили из-под крана.

И одноногий фронтовик
Точил ножи за три копейки.
Я рисовать его привык,
У дома сидя на скамейке.

Был тих и зелен старый двор,
А рядом, за пивным шалманом,
Учил детей заезжий вор,
Как шарить по чужим карманам.
Смеялась тетка в бигуди —
К ней прямо в миску винегрета
Глядели сытые вожди
С огромных уличных портретов.

К нам по булыжной мостовой
Нечасто ездили машины.
Стоял у школы постовой —
Седой приветливый мужчина.

Зимой, на валенках скользя,
Мы мчались с горки, чтоб согреться…
Как жаль, что нам уже нельзя
Хоть на часок вернуться в детство.

Анатолий Парпара

О поэте рассказывает литератор Ирина Ушакова: «Анатолий Анатольевич родился в Москве 15 июля 1940 года и его мама Анна Михайловна Гусакова так рассказывала сыну о начале войны: «Хожу всю ночь, ты не спишь, плачешь — зубки режутся. Ночь светлая. Смотрю в окно и вижу, что идет … снег». Это была ночь с 21 на 22 июня. Вскоре мать поэта уехала с годовалым Толей из Москвы к своим родителям в смоленскую деревню Тыновку. Немецкие оккупанты сожгли Тыновку вместе с ее жителями, мстя им за помощь генералу Белову, успешно прошедшему по тылам врага. Выжить удалось только восьми жителям, в том числе и маленькому Толе с его мамой. Во время расправы их ранило одной пулей.

Мама и второй раз спасет сынишку от гибели. Когда у двухлетнего мальчика замерло сердце от грохота бомбежки, он лежал бездыханным трое суток.

Мать в отчаянии склонилась над детским гробиком, связанным из досок. Ее соленая слеза упала на губы ребенка, и он очнулся!..»

Видение сорок первого года

Встала и, отирая дитя,
Дышит все чаще.
И побрела за сеткой дождя
Дальше.

Сорок первый!
Мой первый год.
С неба сыплет не манна…

Сколько лет так со мной бредет
В моей памяти мама!

Евдокия Карпенко

О Евдокии Ивановне рассказывает ее внучка Елена: «Бабушка родилась 24 февраля 1928 года в селе Лозовое. Ее отец, Иван Никитич Харичков, был председателем колхоза. Его выбрали люди, а не назначили сверху. В 1942-м он ушел на фронт. Детей в семье было четверо. Последнее письмо от Ивана Никитича пришло в 1943-м, а потом — извещение, что пропал без вести. Но его имя есть в списке погибших, геройски защищавших Севастополь.

Когда война откатилась, бабушка стала подрабатывать на почте и в 1945 году первой в селе узнала о Победе. Во сне и в своих стихах бабушка часто представляет, как вернулся бы домой ее отец, погибший на войне. Стихи она начала писать недавно, в 90 лет….»

Солдат домой вернулся

Дверь отворилась осторожно,
И он шагнул через порог.
Снял шапку, бросил на пол,
А говорить уже не мог.

Присел на лавку у стола,
Закрыл глаза одной рукою —
И вдруг навзрыд заплакал он,
Видать, не справился с собою.

Протер глаза — ведь дома я —
И, сняв шинель, повесил.
И лишь тогда хватило сил
Сказать нам: «Добрый вечер.

Я потерял много друзей.
Сказать бы всем:
«Мы победили!
За вашу отданную жизнь
Врагам мы отомстили.

Мы до Берлина гнали их,
Всё прибавляя шаг,
И над рейхстагом водрузили
Советский красный флаг.

Что загадал, идя домой,
Пускай скорее сбудется,
А что видал, пройдя войну,
Само не позабудется…»

17 февраля 2019, г. Павловск, Воронежская область

Треугольники детской памяти

«В День Победы не говорят о судьбах этих людей…»

С трех лет я жила в городе Джамбуле в Казахстане. В нашем городе были госпитали, где лечились очень покалеченные бойцы Красной Армии. Я видела много инвалидов без рук, без ног, слепых, с изуродованными от ран лицами. Я была дошкольницей, но полна сочувствия. После госпиталя многие не уезжали домой, понимая, что если они в таком виде вернутся, то это прибавит горя, заботы и испытаний семье. Они никому не говорили свой адрес, ссылаясь на утрату памяти. Те, что могли, работали часовыми мастерами, сапожниками, мастерами-игрушечниками. Некоторые брали в аренду ишака с телегой и собирали вторсырье. Мы, дети, поджидали их, выносили металлолом, ветошь, битое стекло. Они дарили нам мячики-прыгунки. Откроюсь Вам: мне очень обидно и больно, что в День Победы не говорят о судьбах этих людей.

Людмила Ивановна, Дорошина, г. Пушкино, Московская область

Самарканд, 1941 год. Мне восемь лет. В школе половина ребят — эвакуированные. Нас поначалу дразнили местные — «выковырянные». Уезжавшие часто из-под бомбежки, после ночных воздушных тревог, проведенных в «щелях», мы чувствовали себя старше и ко многому относились уже как взрослые. Отцы были на фронте, матери работали. «Все для фронта, все для победы!» означало работу по 12 часов. Домашние дела ложились на нас.

Первый год я училась в русской школе в Новом городе и ходила в библиотеку. Там на стене в коридоре вывешивались сводки с фронта (и фотографии — очень страшные) и газеты, которых в Старом городе было не купить. Стояла, читала, запоминала — вечером пересказывала во дворе старикам, ведь радио в домах не было. В 1942-м была очень тяжелая зима — в Самарканде стояли сильные морозы, необычные для Узбекистана, много народу поморозилось. Помню, как в пещере над древней долиной Сиаба, мимо которой я, как могла быстро, бежала в школу (и все равно обморозила пальцы на руках и ногах) — в пещере дико выла женщина: там жили цыгане, тоже бежавшие от войны, и у них просто замерз ребенок.

Наталья Артемовна Кулик, Новосибирск

ДЕНЬ ПОБЕДЫ
Увы, нечасто встретишь ветерана,
Дожившего до современных смут.
Немалые года, былые раны
Уводят их на самый высший суд.
Прошедшие дороги всех режимов,
Они вершат торжественный парад
По памятной брусчатке на машинах,
А не пешком, как много лет назад,
Когда сжималось время под прицелом,
Когда грозила вражья кабала,
И был приказ, и Родина велела,
И падал пот в морозный день с чела.
Сумеет ли найти в своих анналах
Иной народ такие времена,
Когда на неприятеля вставала
Единым фронтом целая страна?
А тут – живьем, проснувшись спозаранку,
Участник на трамвай идет, спеша,
И не вмещает орденские планки
За модой не угнавшийся пиджак.
Прищурившись от утреннего света
И с палочкой (куда же без нее?)
Идет солдат, держа в руках Победу –
Нетленное наследие свое.
Станислав Гуляев
2009
С ДНЕМ ПОБЕДЫ!
Поздравляем сегодня героев-отцов
Всех военных, трудящихся тыла!
Поздравляем проливших за Родину кровь
И отдавших последние силы!
Соболезнуем павшим, им память на век,
И на все времена в сердце нашем!
Поздравляем с Победой сегодня и тех,
Кто в числе без известья пропавших!
Поздравляем живых, тех, кто с нами сейчас,
Вас заботами пусть окружают
Ваши правнуки, внуки и сыновья,
И все те, кто Вас любят и знают!
Дмитрий Румата
2008
ВОЙНА 41 ГОДА
Пропахшие порохом тучи неслись,
пролившись свинцом с небосвода.
«Ни шагу назад… И ни пяди земли…»
– Касается каждого взвода.
Но Киев захвачен, в кольце Ленинград,
бои – на пороге столицы:
бессонные ночи, кровавый закат,
суровые, скорбные лица.
Часы отступлений, как вы нелегки!
Ведь каждый считал – он виновен…
И только на Волге, у кромки реки,
был враг, наконец, остановлен.
А дальше – сраженья и ночью, и днем
за каждую русскую хату.
Приказ был: – на Запад, под шквальным огнем.
Всё было под силу солдату.
Свобода тому лишь до гроба верна,
кто предан идее народа.
Священная шла, мировая война, –
Война сорок первого года.
Влад Снегирев
2011
В ЗЕМЛЯНКЕ
Басы зениток ночью не слышны.
Опять дожди. Затишье. Мы в землянке
сидим, слегка уставши от войны
и от ее изгаженной изнанки.
Уже затихла хриплая гармонь.
Солдат читает, глядя на огонь:
«Мать и сыны сравнялись в грозный час.
Москва моя, военною судьбою
мы породнились, не смыкая глаз
ты в эту ночь, как мы, готова к бою».
Вдали разрыв. Наверное – фугас.
«Товарищ Сталин! Слышишь ли ты нас?»
Идет рассвет, в землянке всё тесней.
Пришли ребята даже из штрафбата.
Но стал короче список черных дней.
Позвольте, здесь опять его цитата:
«Но сыну было, — пусть узнает мать, —
Лицом на Запад легче умирать».
Влад Снегирев. Из книги «Соцветие поэтов» (Константин Симонов)
2013
ПИСЬМО СЫНУ
Я знаю ты на линии огня
лицом к врагу – он подлый и ужасный.
Ты был надеждой светлой для меня —
единственный, желанный и прекрасный.
А враг глумится над отчизной нашей.
Будь тверд в бою, отважен и бесстрашен.
Не жди, пока укутают снега
всю землю – от Днепра и до Урала.
Убей его, сейчас убей врага!
Он ненасытен и ему всё мало.
Будь прокляты фашистские злодеи.
Молю тебя – нажми курок скорее.
Мы отошли от Ветхого завета.
У нас теперь одно лишь чувство – Месть.
Он мертв уже – благодарю за это!
Я от тебя лишь эту жажду весть.
С лица земли их будет сотни стертых
врагов – за каждого из наших мертвых.
Влад Снегирев. Из книги «Соцветие поэтов» (Вера Инбер)
2013
ПОСЛЕ БОЯ
«Смерть на войне обычна и сурова»,
она везде: в огне, в дыму – кругом.
И мы молчим. Копаем яму снова,
всю боль потерь оставив на потом.
Сердца сгорели, не оставив пепла.
Мир груб и прост. Он не жалеет нас.
В бреду войны душа уже ослепла,
лишь вьюга смерти на сетчатке глаз.
Я был с ним рядом. И в одном окопе
делил с ним хлеб и горе пополам.
«Он не дожил, не долюбил, не дóпил»,
родных своих оставив где-то там.
«Он умирал. И, понимая это,
Смотрел на нас и молча ждал конца».
Теперь мы ждем холодного рассвета
«и будем плакать каплями свинца».
Забыл сказать – мы родом из штрафбата:
отбросы, шваль и прочие зека.
За отчий дом и за тебя, солдата,
мы отомстим. Ты отдохни пока.
Влад Снегирев. Из книги «Соцветие поэтов» (Михаил Дудин)
2013
БЛОКАДНЫЙ ЛЕНИНГРАД
Печаль войны всё тяжелей, всё глубже,
всё горестней в моем родном краю.
В кольце блокады, голоде и стуже
я город свой родной не узнаю.
Он в тишине предбоевой, печали,
нигде – ни звука и не слышно птиц.
Какие дни тревожные настали!
Фашисты ждут, что мы склонимся ниц.
Да не падет на этот дом родимый
позор бесчестья, плена и плетей.
Мы защищаем город наш любимый
всей силой сердца и любви своей.
И, крылья мечевидные расправив,
прославленная в песнях и веках,
над нами встанет бронзовая слава,
держа венок в обугленных руках.
Влад Снегирев. Из книги «Соцветие поэтов» (Ольга Бергольц)
2013
ВЕТЕРАНЫ
Немного осталось из тех, кто в боях
прошли до Берлина полсвета –
в мороз и пургу, через горе и страх.
Пусть вспомнят живые про это.
Так было: внезапно настала война.
Пришли небывалые беды.
И всё, что могла, отдавала страна
для фронта, для славной победы.
И каждую пядь нашей русской земли
смочили мы кровью и потом.
Но правду враги здесь сломить не смогли,
не справились с гордым народом.
Все дальше и дальше, на Запад – вперед
идут и идут батальоны.
Нас Родина наша к победе зовет:
«огонь, — не жалея патроны!»
Но вот и Рейхстаг, день фашистский померк
и фрицы кричат: «Рус, сдаемся!»
Мы эту войну будем помнить вовек.
Клянемся… Клянемся… Клянемся!
Нельзя про такое забыть никогда.
Что может быть лучше на свете,
чем мирное небо, в огнях города
и наши прекрасные дети?
Солдат, вспоминая свой путь до конца,
заплачет скупыми слезами.
А павшие живы все в наших сердцах, –
безмолвно стоят рядом с нами.
2010
ПОБЕДЫ ПРАЗДНИК ВЕЛИЧАЛЬНЫЙ
Нам май принес улыбки мира,
Улыбки счастья и весны,
И этот мир беречь должны мы,
Чтоб больше не было войны.
Пусть на любом конце планеты
И днем и ночью, в час любой
Спокойны будут наши дети
И люди сохранят покой.
Уж сединой виски покрылись –
Ведь вы у времени в плену.
Ах, ветераны, ваша юность
Перехлестнула ту войну.
Ушли в небытие иные,
Другие в памяти людской,
И те немногие живые…
Какой измерить все ценой?!
Склоняем головы в молчаньи –
Мы этой памяти верны
Ушедших судеб изначалью,
Что не для смерти рождены.
Пусть не звучит набат прощальный,
Пусть салютуют в вашу честь
Победы праздник величальный,
Покуда жизнь на свете есть!
Галина Куткова
2009
УХОДЯТ ДЕТИ НА ВОЙНУ
Жалко хлеба, в полях
Всё пожаром сожгло!
И ушли сыновья,
Опустело село!
И ушли сыновья
За победу стоять,
И сама не своя
Дожидается мать!
И сама не своя
Ждёт любовь у окна!
Опустела земля,
Всё забрала война!
Опустела земля,
Обеднела зерном,
Принимает в себя
Поколенье-звено!
Принимает в себя
Сыновей и мужей!
От агоний огня
Стало душно душе!
От агоний огня
Сыновьям не страдать!
Мне б сейчас на коня! –
Убивается мать!
Мне б сейчас на коня!
В жаркий бой налететь!
Чтобы вражья броня
Не давила детей!
Чтобы вражья броня
Рассыпалась как прах,
И смотря на меня,
Позабыли бы страх.
И смотря на меня,
Проще было б вдвойне
Им врага прогонять,
И не сгинуть в войне!
Дмитрий Румата
2008
* * *
Холодной разорванной ватой
На север плывут облака,
Как будто взорвалась граната
Полуночного сквозняка.
Да только меня не убило,
И ветром не унесло,
Другого в куски изрубило,
Листвой молодой занесло,
Укрыло сиреневым цветом,
Омыло весенней слезой,
Что очи его до рассвета
Горят неземной бирюзой.
Холодной разорванной ватой
Плывут и плывут облака,
Не стало сегодня солдата,
Товарища и земляка.
Ингварь Жуков
1992
О НАС ПОЮТ И ПРАЗДНУЮТ ПОБЕДУ
«Товарищ старший лейтенант,
Не отправляйте в медсанбат!
Пусть я контужен, всё равно я роте нужен!
Там, в будущем когда-нибудь,
Ещё успеем отдохнуть,
Когда почувствуем, что враг обезоружен.»
Мне командир кивнул в ответ
И дал мне пару сигарет.
Но докурить я не успел, опять атака.
Там, в будущем, известный факт —
Не будет никаких атак,
И не посмеет лаять ни одна собака!
Там, в будущем, другой порой,
У всех всё будет под рукой:
Дом, телефон, а может даже и машина…
Ну, а пока мы в бой идём
Под шквально-проливным огнём.
За нашу Родину! За мать, жену и сына!
За Ленинград! За Сталинград!
…а «тигры» прут, как на парад.
И я подумал: «Хрен тебе, а не парады!
Там, в будущем, — пройдёт война —
Запомнят наши имена!»
И сполз под танк с противотанковой гранатой.
Я показал кулак врагу,
Зубами выдернул чеку,
Закрыл глаза… Мгновенье вытянулось в вечность.
Такое в век бывает раз:
Граната не разорвалась.
Зачем о будущем мечтал я так беспечно?!
Мне бы хотя б один патрон —
Я бы ушёл из жизни вон!
Нет, я живым не сдамся в плен! Погибну в драке!
Да кто-то сзади от души
Меня прикладом приложил,
Упал лицом я в чернозём. Очнулся – лагерь…
Там пять эсэсовских юнцов
Мне долго правили лицо.
И издевался лагерфюрер толстобрюхий.
Так тявкал — брызгала слюна,
Да я не слышал ни хрена:
После контузии оглох на оба уха.
Прости меня, моя семья,
Но не сумел сдержаться я,
Взял, да и плюнул в это рыло поросячье!
Тогда он «люгер» свой достал…
И снова в памяти провал,
В котором — дом, жена, сынишка в люльке плачет…
Потом куда-то повели.
А снег бомбёжкой всё валил.
Но, крася путь от ног босых кровавым следом,
Я верил: Гитлеру — капут!
Там, в будущем.., уже живут!
О нас поют! И празднуют Победу!
Артур Арапов
Апрель-май 2009
1941 – 1945
Что мы знаем о войне?! – Немного…
По рассказам бабушек и мам
Знаем, что надежда и тревога
Об руку ходили по домам.
Слухи зависали, как знамена.
Дымом застилался горизонт.
Многоверстный и многоименный
Жаждал крови ненасытный фронт.
А из тыла за волной волна
Шла латать верховные промашки:
Всасывала мальчиков война –
И выплевывала мертвые бумажки.
Каждый шаг – к победе ли, к беде, –
Сводки измеряли расстояньем.
Даже самый распобедный день
Был кому-то вечным расставаньем.
Годы возвращающий экран,
Очевидцев честные романы –
Все равно останутся обманом:
Ссадины не заменяют ран.
Только изредка за толщей дней
Вдруг всплеснёт сирены голос лютый,
Замирая криками детей –
И застынет сердце на минуту…
Михаил Галин
1966 г.
22 ИЮНЯ
Дыма черная десница
Распростерлась над землей,
На полях горит пшеница,
Разъярив июньский зной,
Суетливо птицы кружат
Над расстрелянным селом,
Будто панихиду служат,
На восход крестясь крылом,
Едкий дух застывшей боли,
Сон кошмарный, — нынче быль,
Жаждет свежей русской крови
Змей стальной, утюжа пыль,
Сбиты главы у собора,
В грозном, приторном чаду
Древний Спас взирает скорбно
На тевтонскую орду,
Страшной карой за безверье
Русским новая война,
Выпить чашу искупленья,
У которой нету дна,
Гарью горизонт замаран,
До победы путь далек,
Сатанинская армада,
Выполнять веленье ада
Марширует на восток.
Сергей Байбара
2007
МНЕ БЫ ДОЖИТЬ ДО СМЕРТИ
Мне бы дожить до лета,
Повоевать в тепле…
Арсений Платт
С флангов попёрли, черти,
Минами теребя,
Мне бы дожить до смерти,
Не растеряв себя.
В центре стальная каша,
Вьётся по кругу смерч,
Танками землю пашем,
Чтоб семенами лечь.
И пулеметы с тыла
Тупо не прячут рыл.
Что-то до боя было,
Только я все забыл.
Штурмовики заходят
Брить нас в пике свинцом,
Хоть и не трус я вроде,
Падаю в грязь лицом.
Но подниматься надо,
Чтобы гореть в огне.
В небо уже не падать
Вместе с тобою мне,
Не уходить тропою
Росной по следу в лад…
Воздух расколот воем,
Ветром распахнут ад.
Борис Булатов в соавторстве с Арсением Платтом
2009
ДЕДУ
Недавно заказал отпевание в церкви своего деда Кириллова Степана Кузьмича,
погибшего в Великую Отечественную. Ему посвящаю.
В грудь навылет раненый смертельно
Ты упал еще в начале боя,
Крепко сжав в ладони крест нательный,
Обнявшись с растерзанной землею.
А вокруг беззвучно в клубах дыма
Рвали воздух пули и снаряды,
И душа солдатская незримо
Отошла. Лишь звякнули награды.
А потом под пение лопаты
Было тело бренное зарыто,
И ушла на Суд душа солдата,
Ни молитв тебе, ни панихиды.
Много лет она страдала в муках
Неприкаянна и неотпета…
Дед, ведь ты намного младше внука,
Если внука называют дедом.
Я сегодня «О упокоении»
Подаю священнику записку.
Ты прости нас, воин убиенный,
Ныне — новомученик Российский.
Василий Кириллов
2009
ВЫЖИВШИМ ВЕТЕРАНАМ
Пуля в землю и в песок,
В дерево и камень.
Повезло тебе, браток,
Бог пехоты с нами!
Ни осколок, ни шрапнель,
Ни фугас, ни мина –
Вся стальная канитель
Пролетела мимо.
Амуниция в чаду,
Сам – от пепла серый:
Грелся в боевом аду
Комсомольской верой.
Щедро сдобрена земля
Кровью и слезами.
Те, кого она взяла, —
Все перед глазами.
В поле звёзды и кресты,
Фото и таблички,
Среди них проходишь ты
Как на перекличке.
Смотрят слепо жёны вслед,
Взгляд сухой отводят…
Мы-то вдовы, наших – нет,
Ну а «этот» бродит!
Без надежды чья-то мать
Теребит платочек:
Может, довелось видать
Моего, сыночек?
Душу рвёт чужая боль,
И своей – не меньше;
Слёз не пролитая соль
Одиноких женщин.
Он же смерть – как вас встречал,
Не играл с ней в прятки!
Не судите сгоряча
Выживших, солдатки…
Пуля в землю и в песок,
Дым – в седое небо.
Повезло тебе, браток,
Если ранен не был.
Борис Катковский
2009
ДЕД
Он жизнь-то толком не узнал,
Он в ней едва лишь оперился:
В июне свадьбу он сыграл,
А сын у мертвого родился.
Он написать едва успел
Одно письмо супруге с фронта,
Но со стены на нас смотрел
Всегда, после любых ремонтов.
Он форму не успел обмять
Для снимка: мешковата слишком…
Так странно дедом называть
Его – совсем еще мальчишку.
Он слишком юн был для того,
Чтобы героем притворяться…
Я старше деда своего,
А мне всего лишь девятнадцать.
Великжанин Павел
2010
МАЙ СОРОК ПЯТОГО
Увидел фото солдат и матросов, сидящих у Рейхстага.
На лицах не было радости, а видна была усталость.
Май сорок пятого. Победа.
Усталость. Тяжесть рук и ног.
Ее так ждали наши деды,
Прошел уже немалый срок.
Четыре года перестрелок,
Бомбежек, яростных атак.
Тупая боль сковала тело.
Все! Сдался вражеский Рейхстаг!
Ценою миллионов жизней,
Сгоревших сел и городов,
Повергнута чума фашизма.
Ценой могил, ценой крестов.
В руках держали папиросы,
Уже не в силах прикурить.
Сидят солдаты и матросы,
Сумевшие тогда дожить.
Юрий Шмидт
2008
* * *
Был черный хлеб, что слаще сдоб,
Был ратный труд, простой и страшный:
На фронте пашней пах окоп,
В тылу окопом пахла пашня.
Впрягались бабы в тяжкий плуг,
И почва впитывала стоны.
Мукою, смолотой из мук,
На фронт грузились эшелоны.
А там своя была страда,
И возвращались похоронки
В артели вдовьего труда,
В деревни на глухой сторонке.
Великжанин Павел
2006
* * *
Не смею говорить я о войне,
Но я скажу – есть родственная память,
Не дай нам Бог увидеть и во сне
Того, что было пережито Вами!
Не смею говорить я о любви,
Я не прощался с милой под «Славянку»
Не разлучали с нею нас бои,
Снаряды, самолёты, танки!
Не смею говорить я о беде,
Не иссыхал от голода в блокадном!
Но я скажу о крашеной звезде,
Что от дождя ржавеет на Отрадном.
Но я скажу о слёзах матерей,
Что у окошка не дождались сына!
Но я скажу, товарищ мой, налей
За дедов и отцов седины!
Но я скажу, товарищ, поклонись
Защитникам отечества – России,
И постарайся лучше сделать жизнь
Для тех, кто в жертву жизни приносили!
Ни слова Вам не скажет о войне
И тот, кто в ней прошёл все муки ада!
Прошу, друзья, сейчас, поверьте мне,
Его про это спрашивать не надо…
Дмитрий Румата
5 мая 2008 года
РВЕТ МНЕ ДУШУ СОСЕДА ГАРМОШКА
Рвёт мне душу соседа гармошка,
Бабы, словно на похоронах,
Воют так, что сто грамм на дорожку
Расплескались в дрожащих руках.
-Полно бабы, ну что за поминки?!
Не к лицу вам живых отпевать.
Нам война, это так, для разминки,
В хвост и в гриву врага будем гнать!
Мать слезу промокает платочком,
Молча, в сторону смотрит отец,
А в углу Божья Матерь сыночку
Примеряет терновый венец.
За порогом теснятся ребята,
Друг Серега толкает,- «Пойдём!»
И, мехами вздохнув виновато,
Замолкает соседа гармонь.
Крест нательный, харчи на дорогу.
На мгновенье притихла родня…
И молитва от бабушки к Богу,
Чтоб вернул невредимым меня.
……………………..
Мать слезу вытирает платочком,
Желваками играет отец…
Похоронка пришла на сыночка,
Жизнь окончена, счастью конец.
На деревне играет гармошка.
У соседа растут сыновья
И 9 Мая Серёжка
Поминает с семьёю меня.
Ностальгия
2009
ВЕЧНЫЙ ОГОНЬ
Вечный огонь. Александровский сад.
Вечная память героям.
Кто же он был, неизвестный солдат,
Чтимый Великой страною.
Может, он был, еще юный курсант,
Или простой ополченец.
Может, убит потому, что не встал
Перед врагом на колени.
Может, в атаку он шел в полный рост,
Пуля в излете достала.
Или он был неизвестный матрос,
Тот, что погиб у штурвала.
Может, был летчик, а может танкист;
Это сегодня не важно.
Мы никогда не прочтем этот лист,
Тот треугольник бумажный.
Вечный огонь. Александровский сад.
Памятник тысячам жизней.
Вечный огонь — это память солдат,
Честно служивших отчизне.
Юрий Шмидт
2006
САЛЮТ ГЕРОЯМ
Салют взрывает тишину
Палитрой красок в небе синем.
Давно прошедшую войну
Не забывает вся Россия.
Все дальше с каждым годом Брест,-
Он вел отчаянную битву.
Но память, как над Храмом крест,
Как всеединая молитва.
Мы верим, что родная Русь
Своих героев не забудет.
Во славу им сегодня пусть
Грохочут тысячи орудий.
Юрий Шмидт
2008
СЫТОЕ МЫ ПОКОЛЕНИЕ
Отодвинула завтрак презрительно.
— Не умеешь готовить! Не вкусно!
Что за пища?! На вкус — отвратительно!
Кислый творог, сырая капуста…
Как-то сразу нахмурилась бабушка,
Задрожали предательски губы.
— Нас война, разносолом не балуя,
Приучила настойчиво, грубо…
Полуголые, полуголодные,
Ели всё мало-мальски съедобное.
То, что собрано с поля бесплодного –
Слаще мёда и хлебушка сдобного.
Только тюря, гнилая картошечка,
Да и то понемногу, не досыта,
Со стола собирали все крошечки.
И заплакала… Долго. Изношенно.
Лариса Луканева
2008
* * *
Не решаюсь писать почему-то,
Слишком горькая, видимо, тема.
Но для многих-то нынче, как будто,
Наша память – совсем не проблема.
По соседям карабкаясь выше,
По-акульи хрустя челюстями,
Криков здравого смысла не слыша,
А историю зная – частями,
Нахватались словечек: «совдепы»,
«Коммуняки», «совки» – и забыли,
Как горели приволжские степи,
И решалась судьба: или – или…
То ли жить нашей Родине вечно,
То ли сгинуть в позоре бесславном…
Ах, как время, увы, быстротечно,
Ах, как память порой неисправна…
Вот и стали мешать обелиски
На порушенной братской могиле…
Наплевать присосавшимся к миске,
Как «совдеповцы» Гитлера били,
Как вставали тогда «коммуняки»
В полный рост из окопов под пули,
Шли «совки» в лобовые атаки…
И ни тех, ни других – не согнули!
Потому и пишу, чтобы дети,-
Наше самое в жизни святое,
Никогда не встречали на свете
Тех, кто в горе вцепился чужое.
Марина Чекина
2010
ПАМЯТНИК
Безотцовство.
Малолетство
Ветры сваливали с ног.
Наспех пройденное детство
Повторить никто не мог.
Разве в школе, на уроках…
И не взять назад вины.
Мать латала без упреков
Бумазейные штаны.
Да и в двадцать,
Да и в сорок
Не припомнила обид,
Что меня тянуло в город,
В сквер, где памятник стоит.
Строй серебряных фамилий
На граните я читал…
Нет моих родных в помине,
Тех, кто без вести пропал…
Может, ветер, может, листья
Говорили у берез:
Не ищи в минувшем истин,
Не копи на сердце слез.
Анатолий Павловский
2008
С сайта «Библиотека поэзии Снегирева»:

Терентiй Травнiкъ
Бывает, схватит болью сердце…
Бывает, схватит болью сердце,
И знается наверняка,
Что о войне, о той – Священной –
Окопно взроется строка.
И будет – бой, и будут – жертвы,
И станет стих – передовой.
И будет Брест, он будет первым –
Перед рыгающей войной.
Ползущей, чавкающей плотью
Шекспиров, Бахов молодых.
Тех, кто б хотел, кто б смог, кто б бросил
Себя в историю – живых.
И где-то – через десять может –
Лечил, учил и созидал…
О, сколько бойня искромсала
Несостоявшихся начал!
Кричу, а не пишу стихами,
Кричу войне: «Пошла-ка вон!
Что за тобой?! Москва – за нами!
А за тобой – бескрайний стон!»
Бывает… На войне – бывает,
А значит – и в стихах о ней:
Салют победно громыхает
За всех невыживших парней!
2010
Я… напишу, я напишу…
Я… напишу, я напишу,
Я – напишу! О вас, солдаты.
Я напишу за вас, солдаты.
За сорок первый, сорок пятый.
Я напишу про вас, ребята –
Строкою вечной напишу.
Я всем об этом расскажу.
О том, о чем молчат курганы,
Поля, прикрытые травой…
Я напишу во имя славы
Твоей – великий РЯДОВОЙ!
2010

Летела с фронта похоронка
Летела с фронта похоронка
На молодого пацана,
А он живой лежал в воронке…
Ах, как безжалостна война!
И проходили мимо танки…
Чужая речь… а он лежал,
И вспоминал сестру и мамку,
Лежал и тихо умирал.
Пробита грудь была навылет,
И кровь стекала в черный снег,
А он глазами голубыми
Встречал последний свой рассвет.
Нет, он не плакал, улыбался,
И вспоминал родимый дом,
И пересилив боль поднялся,
И, автомат подняв с трудом,
Он в перекошенные лица
Горячий выплеснул свинец,
Приблизив этим на минуту
Войны, безжалостной, конец.
Летела с фронта похоронка,
Уже стучался почтальон,
Солдат, глаза закрыв в воронке,
На миг опередил её.
Степан Кадашников

ВЕТЕР ВОЙНЫ
Как было много тех героев,
Чьи неизвестны имена.
Навеки их взяла с собою,
В свой край, неведомый, война.

Они сражались беззаветно,
Патрон последний берегли,
Их имена приносит ветром,
Печальным ветром той войны.
Порой слышны, на поле боя,
Через десятки мирных лет:
«Прикрой меня! — прикрою Коля!»
И вспыхнет вдруг ракеты свет.
А Коля, в этом тихом поле,
Лежит, не встанет никогда…
Лишь горький ветер, нам порою,
Напомнит страшные года.
Сегодня мало кто заплачет
Придя к могилам той войны,
Но это все-таки не значит
Что позабыли Колю мы.
Мы помним, помним это горе.
Осталась в памяти война,
И Русское, родное, поле
Приносит ветром имена.
Степан Кадашников

С сайта поэта Степана Кадашникова:

Ой, Мишка, как же страшно мне!
Л. Тасси

Оборванного мишку утешала
Девчушка в изувеченной избе:
«Не плачь, не плачь… Сама недоедала,
Полсухаря оставила тебе…

… Снаряды пролетали и взрывались,
Смешалась с кровью черная земля…
Была семья, был дом… Теперь остались
Совсем одни на свете — ты и я…»

… А за деревней рощица дымилась,
Поражена чудовищным огнём,
И Смерть вокруг летала злою птицей,
Бедой нежданной приходила в дом…

«Ты слышишь, Миш, я сильная, не плачу,
И мне дадут на фронте автомат.
Я отомщу за то, что слезы прячу,
За то, что наши сосенки горят…»

Но в тишине свистели пули звонко,
Зловещий отблеск полыхнул в окне…
И выбежала из дому девчонка:
«Ой, Мишка, Мишка, как же страшно мне!..»

… Молчание. Ни голоса не слышно.
Победу нынче празднует страна…
А сколько их, девчонок и мальчишек,
Осиротила подлая война?!..

Дети войны
Светлана Сирена.

Дети войны, вы детства не знали.
Ужас тех лет от бомбёжек в глазах.
В страхе вы жили. Не все выживали.
Горечь-полынь и сейчас на губах.

Дети войны, как же вы голодали…
Как же хотелось собрать горсть зерна.
На зрелых полях колосья играли,
Их поджигали, топтали…Война…

Чёрные дни от пожаров и гари-
Детским сердцам непонятны они.
Зачем и куда тогда вы бежали,
Всё покидая, в те горькие дни.

Где ж вы, родные мои, отзовитесь?!
Сколько же лет разделяло людей?
Дети войны, как и прежде, крепитесь!
Больше вам добрых и радостных дней!

Крохотный, слабый, беспомощный
Лариса Луканева.

Крохотный, слабый, беспомощный
В мире огромном, неистовом
Робко гуляет по кромочке,
В воздухе слышатся выстрелы.

Ножками белыми, ловкими
Перебирает по лестнице.
У перебранки с винтовками
Первая пуля, как вестница.

Кто эти люди жестокие?
В чём их бесовская миссия?
Будешь ли жить одиноким ты,
Жертвой житейской коллизии?

Мячик, как Землю, прижми к себе,
Спрячь от чужого и пришлого.
Хочется доброго, мирного,
Светлого, ясного, пышного!

Мальчик, глазами которого,
Тяжко взирает бездолие…
Ценится, в мире, где взрослые,
Жизнь, как и прежде, недорого.

Вы смотрели в глаза тех детей
Екатерина Кирилова.

Вы смотрели в глаза тех детей,
Знает кто о войне не из книжек:
Потерявших отцов, матерей,
С умным взглядом невзрослых детишек?..

Их, прошедших все годы войны,
Не пугают небесные грозы,
Но боятся они тишины –
В ней таится немая угроза.

Нападения страшной беды,
Что страшнее жары и мороза.
И в судьбе оставляет следы
Злых деяний, насилия…слёзы…

Над детьми, что убила война,
Валуны скорбно приняли позы,
И склонилась над ними страна,
И стоят часовыми берёзы.

Дети войны
Светлана Сирена.

Дети войны, вы детства не знали.
Ужас тех лет от бомбёжек в глазах.
В страхе вы жили. Не все выживали.
Горечь-полынь и сейчас на губах.

Слёзы в глазах от обид застывали.
Кровь и расстрелы. Горела страна…
Долго ее из руин поднимали,
Жить лучше мечтали… Снова война.

Дети войны, как же вы голодали…
Как же хотелось собрать горсть зерна.
На зрелых полях колосья играли,
Их поджигали, топтали… Война…

В детских глазах испуг все читали.
Как же понять, что такое война?..
Взрослые дяди в них просто стреляли,
Их убивали, сжигали дотла.

Чёрные дни от пожаров и гари –
Детским сердцам непонятны они.
Зачем и куда тогда вы бежали,
Всё покидая, в те горькие дни?

Дети войны быстро взрослыми стали.
Их детство украли фашисты-враги,
Дети войны игрушек не знали,
Книг не читали, прожить не могли.

Многих спасли, но другие пропали:
От голода, пуль они полегли…
Братья и сёстры друг друга теряли,
Кого-то в детдом поместить помогли.

Позже друг друга годами искали…
Время бежало, взрослели и мы.
Может, всю жизнь этой весточки ждали,
Слёзы душили от разной молвы.

Где ж вы, родные мои, отзовитесь?!.
Сколько же лет разделяли людей!
Дети войны, как и прежде, крепитесь!
Больше вам добрых и солнечных дней!

Рубрики: Сонник

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *